k_k_kloun (k_k_kloun) wrote,
k_k_kloun
k_k_kloun

Categories:

ДЕПРЕССИВНОСТЬ И ВИТАЛЬНОСТЬ В ЛИТЕРАТУРЕ

 Можно ли рассматривать литературные произведения, как учебник психологии? Например, видеть в Наташе Ростовой образчик неуравновешенности, а в Чацком –  носителя маниакально-депрессивного синдрома? В принципе, почему бы и нет. Талантливый автор более или менее проецирует на страницы романа доступную ему действительность. Хочет он того или нет, персонажи его наполняются жизнью, становятся похожи на свои прототипы. И в этом смысле изучать клиническую психологию по образам Чацкого или князя Мышкина – куда более правильно, чем политиканствовать в литературоведении, приписывая этим персонажам  приверженность к борьбе за интересы страдающего народа или против буржуазии. Так что в талантливом литературном произведении можно отыскать присутствие всего того, что есть и в реальной жизни. Там и здесь мы отыщем и депрессию, и шизофрению, и разочарование, и экзальтацию, и витальность. С другой стороны - совершенно бесполезное занятие анализировать произведения графоманов с точки зрения присутствия там всех этих явлений.

Так, например, существует мысль проанализировать на предмет «депрессивности» современную национальную литературу. Предыдущая версия литературоведов гласила: да, наша литература депрессивна. Но всего лишь потому, что в ней описывается жизнь угнетенного народа. Народ, а вслед за ним и писатель не могли радоваться, потому что радоваться было нечему. Вокруг были сплошные страдания и ничего больше. Такого рода литературоведение едва ли заслуживает названия строгой науки, поскольку в приведенных  построениях  все умозрительно. В предположении о существовании абсолютного страдания корректный ученый-литературовед не может обойтись без уточнения, что трансляция страдания на страницы литературного произведения волей-неволей вносит некоторые коррективы в первоначальное явление. Попросту говоря  выражение »запах розы», написанное на листе бумаги, не пахнет розой.  Разумеется, гениальный писатель может найти такие слова, которые вызовут у читателя при прочтении их то же ощущения, что и само обоняние цветка. Беда в том, что этот сверхписатель еще не появился на свет и мы по сей лень довольствуемся его несовершенными собратьями. Привыкнув к несовершенству прозы в этом смысле, мы много не ждем  и не претендуем. Если писатель, описывая чью-то мрачную жизнь, тем или иным способом вызовет у читателя соответствующие ощущения, мы считаем, что как мастер слова этот писатель многого достиг. Зачем писатель заставляет читателей страдать вслед за своим персонажем? Чтобы вызвать у них определенного рода мысли об описываемой им действительности или по иным причинам? Сложный вопрос, особенно в Восточной Европе, где писатель традиционно считается чем-то большим, чем шоу-мен.

Как бы там ни было, для простоты мы будем считать, что Шевченко, Битов или Чингиз Айтматов создавали свои произведения, чтобы довести до сведения современников как  сложна, депрессивна, безысходна или осмысленна ( нужное подчеркнуть) была их, современников, жизнь.  Снова, для простоты предположим, что эти авторы, во-первых, хорошо знали своих современников, во-вторых, умели отделить главное от второстепенного, в- третьих, без помарок переносили «действительность» на страницы своих произведений. Мы будем считать вслед за Чеховым, что Россия конца Х1Х века была населена пошляками и вздорными девицами на выданье. Что умному человеку в этой России не было места и занятия.

Равным образом, доверившись Тарасу Шевченко, мы сочтем современную ему Украину гиблым местом, все жители которого стонут под игом москалей и панов и скрежещут зубами, хотя ровным счетом ничего не делают, чтобы хоть немного облегчить свою участь. Теперь посмотрим на эти ужасные страны с точки зрения витальности их жителей. Кто более витален – герои Чехова или Шевченко? Сложный вопрос. У раннего Чехова герои хоть и пошляки, но редкостные живчики. Они скачут, поют, занимаются адюльтерами, играют в любительских спектаклях, в общем, в меру сил пытаются получить из своей пошлой жизни какое-нибудь удовольствие.

Удовольствие от жизни получают и некоторые герои стихотворений Шевченко. Но это чаще удается отрицательным героям, для положительных  краткий миг призрачного счастья влечет за собой ужасную расплату.  Вместе с тем и то и другое свидетельствует об огромной витальности. Чтобы вынести весь ужас и позор жизни какой-нибудь легкомысленной Катерине нужно иметь не меньше жизненных сил, чем  герою рассказа Чехова - чтобы получить орден или добиться повышении  по службе. И по законам литературы мы не можем на слово поверить автору, который ограничится простой констатацией факта. Ему придется описать все подробности жизни героя, углубиться в каждый его шаг, чтобы до читателя дошло, какие не мерянные трудности выпали персонажу на долю. 

Итак, в том и другом случае мы имеем дело с мирами, напоенными витальностью, жизненной силой, меняются просто объекты ее употребления.  Почему Чехов заставляет своих героев расходовать свои жизненные силы на борьбу за чин или жениха, а Шевченко- на бессмысленные страдания? Читающий мир договорился считать этих авторов «зеркалами действительности». Но точнее будет сказать,  что оба автора были коммерческими, хотя пути их самореализации и отличались. Как Чехов, так и Шевченко улавливали конъюнктуру самостоятельно или руководствовались подсказками издателей на счет того, о чем и как они должны писать. Нет оснований считать, что издатели вели пишущую руку шаг за шагом, достаточно было мягких подсказок, основная работа все равно досталась таланту. Внелитературоведческий вывод:  считать украинцев Х1Х века главным образом страдальцами не больше причин, чем россиян Х1Х века – пошляками. Несмотря на то, что читательский мир принял на «ура» обоих авторов, созданные ими тексты не являются научными исследованиями, направленными на установление психологического статуса русских или украинцев Х1Х века с точки зрения  среднестатистического количества депессивности, оптимизма или сопротивляемости стрессам. Интереснее иной вопрос - почему литературный рынок Х1Х века имел спрос на пошляков Антона Павловича и страдальцев Тараса Григорьевича? С тем же успехом можно задаться вопросом, почему мир живописи распростер объятия импрессионистам, отрицавшим  реализм в ранее принятом смысле. Как Чехов, так и Шевченко были в своем роде новаторами в литературе. Чехов  выступал как альтернатива «идейной» прозе, преобладавшей в творчестве его современников. Шевченко  ввел в русскую литературу тему не-жизнерадостного украинца. Тема страдающих украинцев методологически была новой на общем фоне пьес, фарсов и поэм, в которых преобладали  жизнеутверждающие фигуры  хитрого  украинского селянина, глупого селянина, жадного селянина, причем все они скорее преуспевали в своих исканиях, чем работали «терпилами» у своих жестоких господ. Разумеется, нельзя сказать, что в это смысле у Чехова и Шевченко не было предшественников. Вопрос  в другом, что именно  усилиями издателей  и в силу  определенного состояния читающей публики ( время и место) как Чехов, так и Шевченко оказались максимально востребованы.Кстати сказать, и тот и другой  принимались при жизни массовым читателем далеко не на «ура» Литературная критика просто уничтожала Антона Павловича. Как он сам выразился в письме : «Всю жизнь читаю критику на себя, и не нашел ни строчки умного. Лишь Скабичевский произвел впечатление, когда предрек, что умру я под забором». Литературные успехи Шевченко вызывают недоумение образованных людей по сей день. А весь вопрос в том, что творчество обоих авторов нужно рассматривать в методологическом ключе и видеть в них скорее литературных новаторов. Чехов принес в русскую литературу метод непрямой дидактики. Если продолжить линию психологизма в литературе, но дочеховскую русскую литературу можно рассматривать, как гипноз, при котором читателю внушают мысли, которые он должен иметь. Чехов в этом смысле НЛП-ист. Он тоже задает определенные установки, однако не открытым текстом, а путем непрямого внушения. В этом смысле поэзия Шевченко, переменившая взгляд на жизнь целого народа, который доселе воспринимался как жизнерадостный, витальный ближе к  сильнодействующему «искусству». Согласитесь, довольно странно было бы  воспринимать французов как любителей одних только ярких пятен и ломаных линий на основании успеха импрессионистов. Литературе в этом смысле доступно большее. Можно ли видеть в Шевченко исполнителя непрямого социального заказа, появившегося в Х1Х веке, на обоснование национальной эмансипации? Вполне, коль скоро литературоведы, историки и читатели уже два столетия воспринимают его именно так. Согласитесь, жителям Диканьки нет причин, прежде всего психологических, бороться против чьего-либо гнета Но представим себе, что Тарас Григорьевич садится писать поэму «Вечера на хуторе близ Диканьки». В его интерпретации кузнецу Вакуле уже не до любви Оксаны, поскольку он занят мыслями о своей «крипацкой доле» и точит нож на пана..

Что в этом смысле можно сказать о современной украинской литературе? Она предлагает нам свой пантеон. Герои его скорее мертвы, чем живы. В их существовании все более-менее факультативно.  Нет ни стремлений, хотя бы и пошлых, ради которых они готовы бороться и искать, ни сильных страданий. Что-то их беспокоит этически, что-то эстетически, что-то финансово.  Но ни мечта, ни страдание не  заслоняет солнце, потому что и солнца никакого нет. Авторы не хотят или не могут скрыть тот факт, что все герои- это их альтер-эго. А когда силы окончательно на исходе, автор перестает даже заслоняться марионеткой, просто капает «потоком сознания», как прохудившийся кран.

У меня есть знакомая, которая полжизни изнывала от стремления к совокуплению и деньгам, а вторую половину жизни страдает от жажды к деньгам и совокуплению. Сначала не вылезала из абортов, потом уже не от кого было зачинать, да и незачем. Но ее легенда заключается в том, что она ужасно хочет ребенка. Она называет своими «ребенками» своих знакомых, собутыльников, свой бизнес… Такая же история происходит с современными известными украинскими писателями Неизвестно, было ли в их жизни время, когда они могли родить, то есть выстроить литературное произведение и населить его полнокровными персонажами. Во всяком случае, читатели это время не застали. Теперь им показывают не столько «детей», сколько кормят разговорами о них. Персонажи современных украинских литературных произведений – в лучшем случае тени. Пространство романа, где они должны вести свою жизнь, заполнено пустой болтовней единственного персонажа – самого автора. Наиболее популярно условное наклонение « если бы» Говорить о том, что эти произведения или эти герои – депрессивны, шизофреничны или недостаточно витальны, невозможно. Тени не могут быть не жизнерадостны, ни витальны, . Вместе с тем драйв в произведениях присутствует. Это лихорадочное заполнение определенного объема в правильном предположении, что определенное количество строк по условиям договора можно будет обменять на известное количество денежных знаков. И это единственная психологическая реальность, обеспечивающая тонус автора, за ним – текста, и передаваемая читателю, который, заразившись этим нервным ритмом, несет ближайшему окружению добрую весть о рождении на пространстве родной литературы нового шедевра.

Subscribe

  • (no subject)

  • (no subject)

    С Днем Футбола! Стадион в Питере. А космос-то, братцы, никуда не делся. Он просто в футбол перешел.

  • (no subject)

    История о том, как Александра 111 посмертно наградили магендавидом, и немедленно лишили награды, даже лучше, чем стена плача в центре Москвы.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments